Военный парикмахер

Военный парикмахер

Все ближе к нам юбилей Победы в Великой Отечественной войне, а людей, которые участвовали в боях против жестокого врага, становится все меньше. Одна из них — военный парикмахер Анна Петровна Шевелева. Она в составе действующей армии с ножницами и бритвой прошла от Тулы до Австрии. Была ранена. Подходя к ее дому, я еще ничего об этом не знал и слегка побаивался, что на 96-м году жизни старушка мало что сможет рассказать.

— Не знаю, как тут у вас закрывается, — сказал я Анне Петровне после того, как поздоровался и не смог защелкнуть замок входной двери.

— Да ладно, — махнула она на это рукой, — вдвоем всяко отобьемся!

Сразу стало весело и легко — понял, что разговор получится.

Родилась Анна Петровна в деревне Токарево Ловзангского сельсовета. Окончила четыре класса в Ловзанге, отучилась еще год в Каргополе. Но семья была бедная, и пришлось устроиться в колхоз. За четыре года научилась всей крестьянской работе. Со временем поставили ее телятницей, а потом помощницей доярки. 

— В это время брат строил железную дорогу Бурачиха — Моша, позвал туда. Там колония была, заключенные прорубали просеку. Мужики копали канавы вдоль нее, чтоб вода стекала, а мы чистили снег. А летом корчевали пни, укладывали шпалы. Кладем их на плечи и несем. Рельсы щипцами таскали. Песок возили. Самое тяжелое — грузить песок, когда дождь и грязь, лопата его не берет, хоть руками загребай. Работала я там до 38-го года. Однажды ребята спускали шпалу по лагам, и мне прямо на руку. Работать больше не могла, получала пенсию. Мне сказали: «Иди кассиром в парикмахерскую». Потом учеником поставили.

Началась война. В Няндоме был сборный пункт, солдат много, рука уставала их стричь. Руку перевяжешь в запястье и дальше стрижешь машинкой. Работала я от инвалидной конторы, и главный наш был инвалид, без рук, локтями держал и писал, и закуривал при помощи локтей. Раз меня вызвали в контору и объявили, что в воинскую часть требуется парикмахер.

У других девушек, что работали в парикмахерской, в Каргополе были родители. У Ани родители в деревне, поэтому в часть решили направить ее. А чтобы не отказалась, пригрозили оборонными работами. Аня знала, что там голодают, работают на износ, а в части обещали прикрепить к столовой. Говорили еще, что скоро отпустят домой. Военкомат оказался закрыт, посоветоваться в тот день было не с кем.

— Мне сказали, чтоб я ехала как вольнонаемник, а не через военкомат. Увезли в Кречетово, отобрали паспорт, поставили на учет и больше не отпустили. В Вологде приняла присягу, а дальше калужские, тульские леса, и — настоящая война. Попала я в особый отдел третьей танковой армии, орган «Смерш». 

После этих слов становится понятно, почему отобрали паспорт, а инвалид в конторе, который прикуривал двумя обрубками рук и с блаженством выпускал дым, пригрозил оборонными работами. С особым отделом много не поспоришь.

— Как-то один генерал, — рассказывает Анна Петровна, — стал глупости говорить: «Будешь вся в шелках. Что ты из себя девушку строишь? Завтра на работу приходи в кофточке, в юбочке». А я в платье, как положено, пришла, для нас специально их сшили. Он меня довел до слез. Ребята сидели в соседней комнате, где ожидают, и, наверно, все слышали. Рассказали начальству.

Меня вызывают: «Что случилось?» — «Ничего». — «Мы все знаем, Анечка. Ты собери вещи, мы тебя переведем в другое место».

Да, были и такие, которые приставали. Но гораздо больше было хороших, порядочных людей. Маршала Павла Семеновича Рыбалко и его окружение Анна Петровна вспоминает с радостью, чуть не со слезами на глазах: 

— Меня привезли в первый эшелон на передовую и привели к командующему. К Павлу Семеновичу Рыбалко, тогда еще генералу. Пришла в землянку, раздеваюсь, а он спрашивает: «Вы откуда, из прачечного отряда?». А на мне черная фуфайка, черная шапка. «Нет, — говорю, — я из особого отдела». К нему приезжало много людей. Однажды обслуживала какого-то маршала. Он говорит: «Мне надо ежиком». А я тогда только недавно выучилась делать такую стрижку: «Я подстригу, только долго». — «Сколько хочешь, стриги». Дядечка толстенький такой, большой. Три часа его стригла. Но все сделала хорошо.

В третьей танковой она была до 13 марта 1943 года:

— Я помню этот день. Харьков тогда наши не хотели отдавать. Нас бомбили, было очень тяжело. Ночь сидели в бункере, света не было. Потом адъютант говорит: «Будем уходить». А там надо было пробежать метров сто. Я вышла и сразу попала под обстрел, вернулась вся в крови. Сестра меня перевязала. Нас, раненых, повезли в госпиталь. Трех девочек и майора. Майор умер в машине. В госпитале некуда было ступить, везде раненые. Мне обработали раны, и я снова оказалась у наших. Но с того дня мы стали называться не третья танковая, а 57-я армия (танки пошли освобождать Киев). Харьков не отдали, оставили за собой.

С 57-й армией она дошла до Австрии, потом освобождали Румынию. После окончания войны жила в Каспийске, Кривом Роге. Когда появилась возможность перебраться на родину, она, не задумываясь, обменяла квартиру на Каргополь.

Рассказала Анна Петровна и о том, как живет сейчас. Детей Бог не дал. В однокомнатной квартире коротает время одна. Приходит соцработник, помогает в уборке, приносит воду. К врачам старается не обращаться, мало видит в этом смысла, но если становится плохо — вызывает скорую. Главное, что волнует ее сейчас, — резкое ухудшение зрения.

— Если будет война, то все пропадет, все пропадет, — словно бы невпопад сказала она вдруг в конце нашей беседы. И я понял, что память о минувшем лихолетье, принесшем столько горя всем людям, никогда ее не отпустит. 

 

Источник
Метки:

Комментарии (0)

  • Нет комментариев.

Добавить комментарий

Только зарегистрированные пользователи могут осталять комментарии.